Неточные совпадения
Затем вспоминалось, как падала
стена казармы, сбрасывая с себя людей, а он, воображая, что
бежит прочь от нее, как-то непонятно приблизился почти вплоть
к ней.
Самгин лишь тогда понял, что
стена разрушается, когда с нее, в хаос жердей и досок, сползавший
к земле, стали прыгать каменщики, когда они, сбрасывая со спины груз кирпичей,
побежали с невероятной быстротой вниз по сходням, а кирпичи сыпались вслед, все более громко барабаня по дереву, дробный звук этот заглушал скрип и треск.
Подскакал офицер и, размахивая рукой в белой перчатке, закричал на Инокова, Иноков присел, осторожно положил человека на землю, расправил руки, ноги его и снова
побежал к обрушенной
стене; там уже копошились солдаты, точно белые, мучные черви, туда осторожно сходились рабочие, но большинство их осталось сидеть и лежать вокруг Самгина; они перекликались излишне громко, воющими голосами, и особенно звонко, по-бабьи звучал один голос...
Я
побежал к речке, сунулся было в двух местах, да чрез лес продраться нельзя: папоротники и толстые стволы красного дерева стояли
стеной, а лианы раскинуты, как сети.
За окном рычало, топало, царапало
стену. Я взял кирпич со стола,
побежал к окну; бабушка успела схватить меня и, швырнув в угол, зашипела...
А Григорий Иванович молчал. Черные очки его смотрели прямо в
стену дома, в окно, в лицо встречного; насквозь прокрашенная рука тихонько поглаживала широкую бороду, губы его были плотно сжаты. Я часто видел его, но никогда не слыхал ни звука из этих сомкнутых уст, и молчание старика мучительно давило меня. Я не мог подойти
к нему, никогда не подходил, а напротив, завидя его,
бежал домой и говорил бабушке...
Шумит,
бежит пароход, то и дело меняются виды: высятся крутые горы, то покрытые темно-зеленым орешником, то обнаженные и прорезанные глубокими и далеко уходящими врáгами. Река извивается, и с каждым изгибом ее горы то подходят
к воде и стоят над ней красно-бурыми
стенами, то удаляются от реки, и от их подошвы широко и привольно раскидываются ярко-зеленые сочные покосы поемных лугов. Там и сям на венце гор чернеют ряды высоких бревенчатых изб, белеют сельские церкви, виднеются помещичьи усадьбы.
Увидя этот затишный уголок, я зашел туда, прислонился
к стене и… время
побежало над моей головой…
Князь проснулся примерно через час по ее уходе. Я услышал через
стену его стон и тотчас
побежал к нему; застал же его сидящим на кровати, в халате, но до того испуганного уединением, светом одинокой лампы и чужой комнатой, что, когда я вошел, он вздрогнул, привскочил и закричал. Я бросился
к нему, и когда он разглядел, что это я, то со слезами радости начал меня обнимать.
Пока все это происходило, злобствующий молодой аптекарский помощник, с которым пани Вибель (греха этого нечего теперь таить) кокетничала и даже поощряла его большими надеждами до встречи с Аггеем Никитичем, помощник этот шел
к почтмейстеру, аки бы
к другу аптекаря, и, застав того мрачно раскладывавшим один из сложнейших пасьянсов, прямо объяснил, что явился
к нему за советом касательно Herr Вибеля, а затем, рассказав все происшествие прошедшей ночи, присовокупил, что соскочивший со
стены человек был исправник Зверев, так как на месте
побега того был найден выроненный Аггеем Никитичем бумажник, в котором находилась записка пани Вибель, ясно определявшая ее отношения
к господину Звереву.
Мы
бегом обогнули выступ дома, черную бочку с дождевой водой, вдоль
стены конюшни
побежали к большой липе. Вдруг враги заметили нас и устремились вдогонку.
А, вон, наконец, вижу вашу работу! — сказала дама,
побежав к супротивной
стене и наводя лорнет на стоявшие на полу его этюды, программы, перспективы и портреты.
Я спотыкался о тугие, свитые из ветра канаты и
бежал к ней. Зачем? Не знаю. Я спотыкался, пустые улицы, чужой, дикий город, неумолчный, торжествующий птичий гам, светопреставление. Сквозь стекло
стен — в нескольких домах я видел (врезалось): женские и мужские нумера бесстыдно совокуплялись — даже не спустивши штор, без всяких талонов, среди бела дня…
Когда высокие гости приезжали
к Тестову, швейцар
бежал на пост
к полицейскому: — Гони своих канатных под Китайскую
стену — начальство наехало!
Варвара порылась еще в спальне и вынесла оттуда обрывок бумажки и карандаш. Володин написал: «для хозяйки» и прицепил бумажку
к петле. Все это делал он с потешными ужимками. Потом он снова принялся неистово прыгать вдоль
стен, попирая их подошвами и весь сотрясаясь при этом. Визгом его и блеющим хохотом был наполнен весь дом. Белый кот, испуганно прижав уши, выглядывал из спальни и, невидимому, не знал, куда бы ему
бежать.
Потом ещё две тёмные фигуры скатились
к стене. Они бросились на третью, упавшую у подножия
стены, и скоро обе выпрямились… С горы ещё
бежали люди, раздавались удары их ног, крики, пронзительный свист…
Рабочие зажгли фитили и
побежали к западне, тяжело хлопая по воде. Мы все плотно прижались
к стене, а один стал закрывать отверстие деревянной ставней. До нас доносился сухой треск горящих фитилей.
Философ, услышавши это,
побежал опрометью в кухню, где он заметил прилепленный
к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, перед которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из нагидок, показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
— Как? — радостно воскликнул Коротков и, насвистывая увертюру из «Кармен»,
побежал в комнату с надписью: «Касса». У кассирского стола он остановился и широко открыл рот. Две толстых колонны, состоящие из желтых пачек, возвышались до самого потолка. Чтобы не отвечать ни на какие вопросы, потный и взволнованный кассир кнопкой пришпилил
к стене ассигновку, на которой теперь имелась третья надпись зелеными чернилами...
— Не взыщи, господине лекарь, — отвечает Мамон, почтительно кланяясь, — по приказу великого князя ищем важного беглеца. Он
бежал сюда
к палатам боярина, здесь и скрылся. Одному из наших вздумалось только теперь сказать, будто слышал, как Холмский лез по
стене, будто твое окно отворилось…
— Неужели ты думаешь, что я поверю этому? Лицо твое не огрубело от ветра и не обожжено солнцем, и руки твои белы. На тебе дорогой хитон, и одна застежка на нем стоит годовой платы, которую братья мои вносят за наш виноградник Адонираму, царскому сборщику. Ты пришел оттуда, из-за
стены… Ты, верно, один из людей, близких
к царю? Мне кажется, что я видела тебя однажды в день великого празднества, мне даже помнится — я
бежала за твоей колесницей.
Так говорит она самой себе и легкими, послушными шагами
бежит по дороге
к городу. У Навозных ворот около
стены сидят и дремлют в утренней прохладе двое сторожей, обходивших ночью город. Они просыпаются и смотрят с удивлением на бегущую девушку. Младший из них встает и загораживает ей дорогу распростертыми руками.
Беги, дурашка!» — звал парень жеребеночка, оборотясь лицом
к Настиной
стене.
Торопясь и перегоняя друг друга, девочки
бежали умываться
к целому ряду медных кранов у
стены, из которых струилась вода.
Катя
побежала за свечкой. Токарев остановился у стола. Ветер выл на дворе. В черном окне отражался свет лампы. На газетном листе желтел сушившийся хмель. Прусак пробежал по столу, достиг газетного листа, задумчиво пошевелил усиками и
побежал вдоль листа
к стене.
Поликей между тем пошел не за верховою девушкой
к барыне, а совсем в другое место. В сенях подле
стены была прямая лестница, ведущая на чердак. Поликей, выйдя в сени, оглянулся и, не видя никого, нагнувшись, почти
бегом, ловко и скоро взбежал по этой лестнице.
И тогда с диким ревом он
бежит к дверям. Но не находит их и мечется, и бьется о
стены, об острые каменные углы — и ревет. С внезапно открывшеюся дверью он падает на пол, радостно вскакивает, и — чьи-то дрожащие, цепкие руки обнимают его и держат. Он барахтается и визжит, освободив руку, с железною силою бьет по голове пытавшегося удержать его псаломщика и, отбросив ногою тело, выскакивает наружу.
Его родина — глухая слободка Чалган — затерялась в далекой якутской тайге. Отцы и деды Макара отвоевали у тайги кусок промерзшей землицы, и, хотя угрюмая чаща все еще стояла кругом враждебною
стеной, они не унывали. По расчищенному месту
побежали изгороди, стали скирды и стога; разрастались маленькие дымные юртенки; наконец, точно победное знамя, на холмике из середины поселка выстрелила
к небу колокольня. Стал Чалган большою слободой.
Посол взял ответ и цветы и отправился с тем ответом
к правителю, а патриарх сию же минуту оделся, взял свои драгоценности и свою свиту и поскакал на быстрых мулах вон из города через Ворота Солнца, а за
стеною повернул
к востоку, надеясь в каком-либо из семи нильских гирл найти греческую трирему или быстроходный чужеземный корабль и
бежать на нем от возмущенной страны и от коварного правителя, с надеждою отплатить ему издали за его издевательство.
Я шел
к окну в четвертый раз. Теперь каторжник стоял неподвижно и только протянутой рукою указывал мне прямо на четырехугольник двора, за
стеной цейхгауза. Затем он еще присел, поднялся, как будто делая прыжок, и взмахом обеих рук указал, что мне следует потом
бежать вдоль тюремной
стены направо. Я вспомнил, что тут крутые поросшие бурьяном пустынные обрывы горы ведут
к реке Иртышу или Тоболу и что внизу раскинута прибрежная часть города, с трактирами и кабаками…
И когда наступила ночь, Егор Тимофеевич никак не мог уснуть: ворочался, кряхтел и наконец снова оделся и пошел поглядеть на покойника. В длинном коридоре горела одна лампочка и было темновато, а в комнате, где стоял гроб, горели три толстые восковые свечи, и еще одна, четвертая, тоненькая, была прикреплена
к псалтырю, который читала молоденькая монашенка. Было очень светло, пахло ладаном, и от вошедшего Егора Тимофеевича по дощатым
стенам побежало в разные стороны несколько прозрачных, легких теней.
Иван Андреевич лежал ни жив ни мертв подле бездыханного трупа Амишки. Но молодой человек ловил каждое движение старика. Вдруг старик зашел с другой стороны,
к стене, и нагнулся. В один миг молодой человек вылез из-под кровати и пустился
бежать, покамест муж искал своих гостей по ту сторону брачного ложа.
Катаранов прислал бурку. Резцов подобрал ноги под полушубок, покрылся буркою и, надвинув на лицо папаху, прислонился
к стене окопа. Он сердился, что нет в душе прежней ясности, он не хотел принять того, чем был полон Катаранов: с этим здесь невозможно было жить и действовать, можно было только
бежать или умирать в черном, тупом отчаянии.